Последние сутки. Не смена даже, а какой-то бесконечный, изматывающий марафон. Тело ноет от усталости, будто его собрали из чужих, негнущихся частей. Глаза слипаются, но внутри — странная, ледяная ясность. Еще двадцать четыре часа, и всё. Свобода.
Но сначала — он. Новый парень, Максим. Молодой, с ещё не потухшим огоньком в глазах. Тот самый огонёк, который здесь, в этом реанимобиле, гаснет первым.
«Запоминай, — голос у меня хриплый, будто наждаком протёртый. — Это не геройство. Это — алгоритм. Проверить пульс, дыхание, стабилизировать шею. Не бежать сломя голову, а оценить. Всегда оценивай обстановку».
Смена началась с ДТП. Разбитая машина, запах бензина и страха. Максим рванул вперёд, инстинктивно. Я схватил его за плечо. «Стой. Смотри. Стекло, проводка под напряжением. Твой труп — никому не поможет». Он кивнул, сглотнув. Учится.
Потом — старик с инфарктом в душной хрущёвке. Теснота, родственники кричат, мешают. Я показываю Максиму жестом: «Возьми их, отведи, успокой. Пространство для работы важнее их истерики». Он справляется, голос у него пока неуверенный, но твёрдый.
Между вызовами — гулкая тишина в кабине. Кофе, который уже не бодрит, а просто горчит. Максим задаёт вопросы. Правильные, по делу. Но я вижу, как он смотрит на мои руки. Они слегка дрожат. От перегруза, от недосыпа, от тысяч таких смен.
«Самое сложное — не те случаи, где надо бороться, — говорю я, глядя в темное окно, за которым мелькают огни ночного города. — А те, где уже ничего не сделать. Где ты просто… свидетель. И должен об этом сказать родным. Этому не научат в учебнике».
Он молчит. Понимает, что покупает билет не на шоу, а на фронт, где раны не всегда видны снаружи.
Под утро — вызов к ребёнку. Астма. Мать в панике, малыш синеет. Руки работают на автомате: кислород, ингалятор, ровный, успокаивающий голос для матери. Максим чётко подаёт, что прошу. Вижу, как в его глазах вспыхивает не азарт, а сосредоточенная ответственность. Хороший знак.
Когда ребёнок начинает дышать ровнее, а мать плачет от облегчения, я ловлю на себе взгляд Максима. В нём нет былого романтического флёра. Есть осознание тяжести этой ноши. И решимость её нести.
Последний вызов. Банальный — гипертонический криз. Рутина. Но для Максима — ещё один кирпичик в опыт.
Когда сирена затихает в последний раз и мы возвращаемся на базу, уже светает. Серое, влажное утро.
Сдаю аппаратуру. Ключи. Документы. Максим стоит рядом.
«Справишься?» — спрашиваю я, уже не как наставник, а как коллега.
«Постараюсь», — он улыбается устало. Такой же улыбкой, какой улыбался я сам, кажется, сто лет назад.
Я киваю. Больше нечего сказать. Все слова, все алгоритмы, все предостережения уже переданы. Остальное даст — или отнимет — время.
Разворачиваюсь и ухожу. Не оглядываюсь. За спиной остаётся не просто работа. Остаётся часть жизни, которую теперь будет нести кто-то другой. А впереди — тишина. И, возможно, долгий-долгий сон.
